база адресов телефонов по санкт-петербургу телефонная тут скачать телефонный справочник москвы 2015 определить местонахождение мобильника найти как поиск Блог о препарате для женщин

Синтоизм

Синтоизм
06.03.2012
Синтоизм интересует по преимуществу отношения человека и божеств. Поведенческие нормы в высших стратах социума (а именно их объективируют прежде всего письменные памятники того времени) регулировались в Японии преимущественно правилами, выработанными конфуцианством и заповедями буддизма.
 

Синтоизм относится к тем религиям, где устная традиция передачи информации всегда играла значительную и, возможно, определяющую роль. В особенности это касается древности и средневековья, хотя данная установка чувствуется и вплоть до настоящего времени (множество так называемых «новых религий» имеют своей основой «откровение», сообщаемое жрецом-медиумом своим последователям в момент одержимости божеством. Школы и интерпретаторы»). В древности именно канал устной передачи информации считался наиболее подходящим для трансляции священных синтоистских текстов. Хранящиеся в памяти жрецов тексты должны были передаваться от человека к человеку, от учителя к ученику — минуя письменный текст. Считалось, что перекодировка и смена канала передачи информации (перевод текста из устной формы в письменную) лишают текст его первоначальной сакральности. В древности подобная установка существовала не только в Японии. Далеко не случайно, что все основатели так называемых «мировых религий» ничего не писали, а только проповедовали свои идеи, которые известны нам в изложении их учеников. О недопустимости смены канала передачи сакральной информации свидетельствует и текстовая история японского буддизма: пришедшие в Японию сутры были написаны на китайском языке, и вплоть до новейшего времени они никогда не переводились на японский язык.

Истоки синтоизма

В древности операция перевода синтоистского текста из устной формы в письменную предполагала перевод с японского языка на китайский, который в государственной сфере долгое время считался основным носителем культурных смыслов. Однако синтоистский текст предназначался не для чтения «про себя», а для публичного оглашения во время ритуального действа. Отсутствие богословской традиции, которая не успела сложиться ко времени прихода буддизма в Японию и конфуцианства в VI— VII вв. н.э., привела к подавлению возможного и неизбежного появления такой интеллектуальной традиции внутри самого синтоизма. Этим и следует объяснять сравнительно малую текстопорождающую активность синтоистского жречества. Данное обстоятельство имело долгосрочный эффект: образованность («начитанность») синтоистских священников за редкими исключениями уступала образованности служителей буддийского культа, текстопорождающая деятельность которых отличалась огромной интенсивностью. То же самое можно сказать и о функционерах, окончивших государственные школы для чиновников и социализированных в значительной степени в рамках китайской образованности и словесности, признаваемых в течение долгого времени за «настоящую» культурность. В свете этого становится понятно, почему среди сочинителей «синтоистского» толка и в комментариях к синтоистским памятникам древности и средневековья так много авторов принадлежало к буддийским монахам, придворным и «ученым», которые числились по разряду «конфуцианцев».

В связи с перечисленными культурными и историческими обстоятельствами в течение достаточно долгого времени мы не имеем «чисто» синтоистских сочинений. Жрецы синтоистских святилищ не занимались, как правило, сочинением новых текстов, в лучшем случае они лишь фиксировали старые. Или делали вид, что фиксируют их. Авторская атрибуция текста являлась свидетельством, «компрометирующим» текст, который должен был представать как «богоданный». Поэтому и письменность представлялась авторам не столько инструментом для порождения новых текстов, сколько операциональным средством для фиксации текстов уже сложившихся (или якобы сложившихся) в устной традиции, которая и выступала как верификатор подлинности и древности. Получается, что в таком случае письменность представала (должна была представать) прежде всего в качестве мнемонического средства. Сами эти тексты являются, как правило, продуктом культурного (религиозного) синкретизма, и рассмотрение письменной традиции синтоизма вне культурно-литературных рамок конфуцианства, даосизма и буддизма представляется невозможным.

Таким образом, синтоизм, в отличие, скажем, от буддизма, мусульманства, конфуцианства или же христианства, не принадлежит к таким религиозно-культурным традициям, которые «озабочены» продуцированием новых письменных текстов. Сведения, касающиеся древнего синто, обычно «вплетены» в сочинения более общего свойства, в те письменные тексты, которые описывают реалии не только синто, но и других областей государственной, социальной и духовной жизни. В связи с этим и исследователи синтоизма (в особенности, древнего и средневекового) вынуждены оперировать набором источников самого различного содержания и направленности.

Получается, что начальные тексты синтоизма, которые привычно считаются современными исследователями основополагающими для изучения этой религии, не имеют узкоконфессиональной направленности. Прежде всего, они связаны с функционированием институтов раннеяпонской государственности, которая к VIII в. (период Нара) приобретает контуры образования с достаточно высокой степенью централизации. Такой государственности, которая нуждается в самооправдании (легитимизации) своего бытия и в правилах (законах) для своего успешного функционирования. Внушительные размеры такого образования (в VIII в. население Японии составляло около пяти с половиной миллионов человек) исключают возможность управления исключительно с помощью устных распоряжений, его масштабы превосходят мнемонические способности отдельно взятого человека (чиновника), а потому государство остро нуждается в документировании своей деятельности. Это касается как количественной стороны дела (налоги), так и качественной (правила поведения подданных и правила функционирования государственного аппарата).

К наиболее ранним свидетельствам текстопорождающей активности государства относятся законодательные своды «Тайхо рицурё» (701—702 гг.) и «Ёро рицурё» (757 г.), на составление и содержание которых китайское законодательство Танской империи оказало огромное влияние. Тем не менее, местная традиция также не была проигнорирована составителями — культурные и институциональные заимствования носили добровольный и избирательный характер. Это касается как корректировок в устройстве японских институтов управления, так и собственно синтоизм, которому в законодательных сводах посвящен самостоятельный (и, естественно, отсутствующий в китайских прототипах) раздел, именуемый «Законом о небесных и земных божествах» («Дзингирё»). В законодательных сводах синто предстает как совокупность ритуалов, призванных обеспечить спокойствие и процветание государства, которое понималось как императорский род и его ближайшее придворное окружение (родоплеменная аристократия). Эти законодательные своды представляют собой идеальный (иератический) «автопортрет» государства, не подверженный изменениям во времени.

«Кодзики» и «Нихон сёки»

Динамическая составляющая японской государственности (его «автобиография») представлена в мифо-исторических сводах «Кодзики» (712 г.) и «Нихон сёки» (720 г.). К моменту составления этих сводов в Японии уже существовала достаточно развитая «историческая» традиция: каждый могущественный род хранил в своей памяти события (мифологические, исторические и квазиисторические), которые имели отношение к его происхождению и наиболее значимым событиям. Считалось, что чем древнее было происхождение рода, тем более прочными и значимыми позициями должны были обладать представители данного рода в современной социальной и государственной структуре. Поскольку человек древности и средневековья (не только в Японии, но и повсеместно) придает одинаковую значимость знаку и обозначаемому им предмету, японское государство также придавало огромное внимание созданию своей «дальней истории» (мифу), представавшей как история правящего рода и наиболее приближенных к нему родов. Таким образом, контроль над прошлым (создание «правильной» версии прошлого) приравнивался к контролю над настоящим, а время осознавалось, как континуум, имеющий неодинаковую значимость в различных своих частях. Следствием такой ценностной ориентации стало стремление государства монополизировать контроль над дальним прошлым, т.е. над историей и над миром предков.

«Кодзики» и «Нихон сёки» содержат немало свидетельств борьбы за овладение прошлым. Вопросы, связанные с созданием «правильной» модели прошлого сохраняли первостепенное значение на протяжении всей японской истории, одним из основных компонентов которой мыслилась генеалогия. В предисловии к «Кодзики» приводятся слова государя Тэмму «Известно Нам, что записи об императорах и о делах бывших, которыми владеют многие дома, расходятся с действительностью, и в них накопилось немало лжи. Если ошибки не будут исправлены сейчас, то истина останется сокрытой навсегда. В истине — основа государства и оплот государя, а потому надлежит привести в порядок записи об императорах и исправить записи о делах бывших, изгоняя ложь и утверждая истину, дабы она стала известна потомкам».

Начальные свитки повествования «Кодзики» и «Нихон сёки» представляют собой рассказ о последовательном появлении на свет синтоистских божеств и их деяний. При этом указываются и их потомки в мире людей, т.е. современная социальная структура предстает как проекция далекого прошлого (мифа). Затем следует описание правлений императоров, включающее генеалогию и деяния как их самих, так и главных царедворцев, получающих право на включение в текст сводов лишь в связи с их вовлеченностью в силовое поле истории правящего дома, являющегося потомком богини солнца Аматэрасу.

Правления «императоров» (на самом деле, это были, разумеется, не «настоящие» императоры, обладавшие неограниченной властью, а вожди или же «государи») охарактеризованы в сводах с различной полнотой. Для некоторых из них приводятся лишь генеалогические данные, являющиеся единственным общим для всех правлений структуроформирующим текст элементом. Некоторые исследователи полагают, что наиболее ранним прототипом сводов послужили генеалогические списки, оглашаемые во время ритуала погребения государя, что должно было обеспечить передачу магической силы предков следующему правителю.

Эпоху создания общегосударственных историй («Кодзики» и «Нихон сёки») с точки зрения текстовой деятельности следует признать как время господства исторического сознания. Практически все имеющиеся в нашем распоряжении нарративные прозаические тексты можно квалифицировать как «исторические», т.е. такие, где хронологическая последовательность является основным структурообразующим принципом. Всякий объект описания рассматривался во временном аспекте, а те явления, которые в историческом свете отразить было невозможно, не становились, как правило, объектом изображения. Общий мыслительный уровень культуры Японии был таков, что основным средством самоидентификации и самоосознания любой общественной группы и движения являлась именно история, а основу языка описания составляла хронология. Показательно, что несмотря на непрерывно увеличивавшееся влияние буддизма, VII—VIII вв. не оставили практически ни одного сколько-нибудь крупного памятника собственно буддийской религиозно-философской мысли. И это несмотря на указанную выше склонность буддизма к активной текстовой деятельности. Буддийские письменные памятники этого времени — это не рассуждения и не комментарии к сутрам, а истории храмов и жития, т.е. истории людей.

Повествование «Кодзики» и «Нихон сёки», точно так же, и тексты последующих официальных хроник (см. «Сёку нихонги» и «Риккокуси»), основное внимание уделяют истории «Центра», главное место в котором принадлежит фигуре императора, который позиционировался в качестве верховного жреца. Хотя хроники из состава «Риккокуси» составлялись на китайском языке, определенное количество наиболее важных императорских указов (в частности, интронизационные указы) были предназначены для устного оглашения и записывались иероглифами в их фонетической функции (см. сэммё). Именно за счет такого устного способа оглашения обеспечивалась их авторитетность и сакральность, ибо в результате ритуала интронизации (см. дайдзёсай) наследный принц становился «живым богом», объектом для поклонения со стороны своих подданных.

«Фудоки»

Сосредоточенность Центра на самом себе не означает, однако, что местная «история» полностью игнорировалась. Государство нуждалось в «каталогизации» своих владений. Подтверждением этому служат описания провинций Японии — «Фудоки», указ о создании которых датируется 713 г. Помимо указаний на географическо-хозяйственые особенности отдельных провинций, в «Фудоки» достаточно большое место занимает изложение местных мифов и преданий (особенно это касается текста «Идзу-мо-фудоки», который дает возможность судить о наличии синтоистских представлений и верований, отличных от тех, что зарегистрированы в официальных историях). Тем не менее, сам акт преподнесения этих текстов двору был действием ритуальным и символическим — он означал признание периферией власти Центра. Таким образом, вся текстовая деятельность этого времени использовалась государством для обеспечения собственного единства (подчинения периферии).

Несмотря на то, что мы обычно называем японское государство того времени «централизованным», не следует переоценивать степень его гомогенности. Оно было «централизованным» по своим интенциям, но для повышения его реальной управляемости еще оставался простор. Политическая элита прекрасно понимала это. Получая в собственные руки описание чужих прежде владений (а в это описание несомненно входили и данные, которые не подлежали ранее обнародованию), правящая элита Центра получала новый мощный рычаг для управления периферией — как практического, так и ритуального. Именно для этого и были нужны двору местные мифы, легенды и предания.

На рубеже VIII—IX вв. появляется сразу несколько сочинений, в которых коллективное прошлое отдельных родов является главным объектом рассмотрения. Основные ценностные установки составителей этих памятников имеют своим происхождением синтоистский миф. Среди этих сочинений наибольшим охватом прошлого отличаются генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» (815 г). Эти списки явились во многом реакцией на составление других, запрещенных ранее к распространению генеалогических списков — «Вакан сорэкитэй фудзу» («Родословные списки японских и иноземных правителей»). Текст этого памятника не сохранился, но из других источников известно, что, согласно этим спискам, роды переселенцев из Кореи и Китая стали возводить свое происхождение к японскому синтоистскому божеству Амэно минака нусино ками. Возведение своего происхождения к синтоистским божествам должно было помочь переселенцам интегрироваться в замкнутую кровнородственную структуру японской аристократии, объединенной общим происхождением от божеств. Однако такая попытка иноземцев была сочтена японской аристократией за кощунственное нарушение собственных «божественных» привилегий, и переселенцы получили достойный «текстовой» ответ в виде «Синсэн сёдзироку», где они были обозначены не как «потомки божеств», а как потомки переселенцев из Кореи и Китая. В сознании составителей этого памятника лежала убежденность в том, что реалии социально-государственной жизни должны соответствовать мифологической генеалогии, в которой, разумеется, иноземцы отсутствовали. Таким образом, и в это время действенным средством осмысления социальных отношений (их регуляции) оставался синтоистский миф и вытекавшая из него система сакральной генеалогии, а несоответствие действительности мифу осознавалось как недопустимое отклонение от «пути древности». Стремление родоплеменной аристократии обезопасить себя от давления со стороны служилой знати (включая переселенцев с материка) приводило к еще большему усилению и консервации культа предков в ее среде, ибо только культ предков и сопутствующая ему система ценностей могли гарантировать наследственные привилегии.

К другим памятникам, в которых генеалогия и история рода составляет основу повествования, следует отнести историю могущественного рода Фудзивара («Фудзивара кадэн»), докладные записки «Когосюи» (род Имибэ), «Такахаси удзи буми» (род Такахаси). Во всех этих памятниках миф и история (квазиистория) выступают как главный инструмент для осмысления современных социальных реалий. Свидетельства письменных документов сделались к IX в. необходимым компонентом социальной жизни. В первую очередь обращалось к ним само государство. Того же оно требовало и от своих подданных. Грамотность к тому времени охватила чиновничество целиком (его численность составляла около 10 тысяч человек), и даже самые незначительные чиновники и роды (как, например, Такахаси) прибегали к составлению докладных записок для обоснования своих жалоб и претензий.

«Нихон сандай дзицуроку»

После составления хроники «Нихон сандай дзицуроку» («Истинные записи о трех императорах Японии», 895 г.), последней из «Шести национальных хроник» («Риккокуси»), составление официальных государственных хроник прекращается, ибо они выполнили свое предназначение — обоснование легитимности правящего рода и сложившейся социальной структуры, которая не допускала новых в людей в свое замкнутое образование. В то же самое время работа по фиксации, детализации и уточнению церемониальных и ритуальных правил придворной жизни продолжалась. Продолжалось и составление комментариев к основному законодательству (см. «Рёно гигэ», 833 г.; «Рёно сюгэ», вторая половина IX в.). Составляются и новые внутриведомственные инструкции, законодательным образом регулирующие правила функционирования государственного аппарата (см. «Дайрисики», 821 г.). Из памятников этого ряда особенно большое значения для реконструкции роли синтоизма в жизни двора имеет свод «Энгисики» (927 г.), предоставляющий, в частности, богатые сведения по правилам отправления синтоистского ритуала (например, тексты молитвословий норито).

Показательно, что установления относительно синтоизма и его ритуалов попадали для носителей культуры в категорию законодательных текстов. Понимание ритуала как порядка, обычая, правила, закона является универсальным свойством архаического сознания. Таким образом, японская письменная культура объективирует сначала мифологический рассказ, а уже затем — ритуал. По мысли В.Н.Топорова, такая последовательность связана, вероятно, с меньшими возможностями естественного языка по описанию ритуала.

Синтоизм интересует по преимуществу отношения человека и божеств. Поведенческие нормы в высших стратах социума (а именно их объективируют прежде всего письменные памятники того времени) регулировались в Японии преимущественно правилами, выработанными конфуцианством и заповедями буддизма. Таким образом, сфера применения синтоизма была ограниченной, она актуализировалась только в строго определенном «ритуальном» пространстве и времени. В связи с этим текстовая деятельность, протекавшая в рамках синтоизма, была постоянно направлена на дефиницию ритуальных норм. Синтоистский раздел «Энгисики» есть проявление этой закономерности.

Святилища Синтоизма

В «Энгисики» содержится также список святилищ (около 3000), которым оказывалась государственная поддержка и которым двор доставлял регулярные подношения. Такие святилища существовали во всех провинциях страны без исключения. Поскольку влиятельность и «сфера действия» синтоистских божеств ограничена в пространстве (отсутствие всемогущего божества монотеистического типа), возникла потребность в том, чтобы сеть таких государственных святилищ покрывала бы собой всю страну — только в таком случае могли быть обеспечены благоприятные климатические условия и богатый урожай во всей стране. Показательно, что, как это обычно и бывает в древнем и средневековом обществе, право на государственную поддержку и обязанность по ее получению не были разведены: власти решительно осуждали тех жрецов, которые «ленятся» путешествовать в столицу для получения приношений. Логика властей вполне очевидна: приношения (дары) двора были призваны обеспечить обратную магическую связь между сакральным центром и периферией.

Несмотря на ограниченные потенции синто в области текстопорождения, влияние письменной культуры (буддийской и конфуцианской) все-таки обнаруживало себя. Появлялись сочинения, повествующие об истории святилищ (например, святилищ Кумано, Хатимана, Китано, Касуга и др.). Храмовые традиции оформлялись в школы, что требовало их легитимизации, которая осуществлялась, в том числе, и в рамках текстовой деятельности. В первую очередь это относится к таким направлениям, как Исэ синто (Ватараи синто) и Ёсида синто. Несмотря на то, что язык описания в священных текстах этих школ демонстрирует большое влияние конфуцианства, даосизма и буддизма, все-таки в них отчетливо видно и то, как приверженцы синто постепенно осознают существование границ и собственных ценностей, которые отделяют синто и его направления (школы) от других учений.

Служители из святилища Исэ (Исэ дзингу) создали свой канон, получивший название «синтоистского Пятикнижия» («Синто гобусё»). В этом собрании, созданном, в основном, усилиями жрецов из рода Ватараи, излагается история святилища Исэ и его ритуалов. Хотя памятник сформировался только в XIII—XIV вв., традиция относила его создание к периоду до эпохи Нара (710—784). Такое удревнение текста сообщало ему большую авторитетность и сакральность. Таким образом, первоначальная установка синто на мифологию и древность («чем раньше, тем лучше») продолжала сохранять свою роль. Однако книги из состава «Пятикнижия» еще не были предназначены для широкого распространения. Причем запрет на их чтение касался не только представителей других школ. Ограничения накладывались и на возраст читающего, который принадлежал к данной школе: некоторые книги из состава Пятикнижия разрешалось показывать только лицам, достигшим 60 лет. Таким образом, функционирование этих синтоистских письменных текстов было сродни бытованию устных сакральных текстов, которые тайно передавались от учителя к ученику. Не случайно многие синтоистские тексты стараются создать впечатление, что они записаны с чьих-то слов (см., например, «Коро кодзидэн»). В «Синто гобусё» оппозиция свой/чужой была явлена в своих наиболее архаических формах, она фиксируется в синто и его текстах с необычайной последовательностью и прямотой. Тексты Пятикнижия (точно так же, как и другие тексты школы Исэ синто) не предназначались для прозелитской деятельности. Их целью было повышение самооценки данной школы, и передача традиции внутри самой традиции. Данное заключение справедливо и по отношению к другим направлениям и школам средневекового синто (Ёсида синто, Сюгэндо и др.). Эта установка в определенной степени сохраняется среди приверженцев различных синтоистских (неосинтоистских) школ вплоть до сегодняшнего дня.

В этом видна принципиальная разница по отношению к буддийским школам того времени. Хотя и в японском буддизме (в особенности, в его эзотерическом изводе) также существовали «тайные» тексты, которые не предназначались для чужих глаз, большинство из них все-таки было вовлечено в значительно более широкий информационный оборот, чем синтоистские сочинения.

Тем не менее, существовали и такие «синтоистские» тексты, которые были ориентированы на относительно более широкую аудиторию. К ним, относится, например, трактат XIV в. «Дзинно сётоки», принадлежащий кисти Китабатакэ Тикафуса. В этом трактате, в частности, впервые в такой явной форме обосновывается превосходство Японии над Китаем и Индией, поскольку только в Японии существует несменяемая в веках династия. Следует, однако, иметь в виду, что этот трактат во время своего написания и обнародования не относился к разряду «синтоистских», его задачи и цели выходили за пределы конфессиональных рамок, и были скорее политическими, чем религиозными. Таким образом, древняя спаянность синто и государственной власти существовала не только в древности, но и в средневековье.

Период Эдо принесла существенные новшества в отношении к синтоистским текстам. В это время начинается их научное (протонаучное) изучение. В первую очередь следует отметить школу «кокугаку» («национальное учение»), которая и вводит термин «синто» в сколько-то широкий информационный оборот. Хотя ее представители (Мотоори Норинага, Хирата Ацутанэ, Камо Мабути и др.) были людьми с сильно выраженными нативистскими убеждениями и в их сочинениях ясно видны их пристрастия и полемическая направленность против буддизма и конфуцианства, они много сделали и в области научных штудий, заложив основы современного изучения синтоизма. Главной особенностью этих сочинений, которая отличала их от прежней эзотерической «комментаторской» традиции (предназначенной, прежде всего, для приверженцев того или иного направления синтоизма), была принципиальная установка на открытость и доступность этих сочинений. Эти авторы и их ученики стремились к публикации своих сочинений. Таким образом, создавалась возможность для популяризации своих идей среди тех людей, которые не были адептами синто. Ученые школы «коку-гаку» были не только сочинителями, но и лекторами — путешествуя по стране, они выступали с публичными выступлениями. Именно деятели школы «кокугаку» сформировали корпус тех текстов, которые были впоследствии признаны «классикой синто»: «Кодзики», «Нихон сёки», «Когосюи», «Манъёсю», «Рицурё», «Сэндай кудзи хонги», тексты древних императорских указов на японском языке (сэммё), «Энгисики», «Синсэн сёдзироку», «Фудоки», молитвословия норито. По мнению ученых «кокугаку», в текстах этих сочинений с наибольшей полнотой явлена незамутненная иноземными влияниями первоначальная сущность как самого синтоизма, так и «сердца» японца вообще. Многие из предложенных ими реконструкций (фонетических, грамматических и смысловых) сохранили свое значение вплоть до сегодняшнего дня. В монументальном собрании «Гунсё руйдзю» (670 томов), составление которого было начато выдающимся знатоком старых текстов Ханава Хокиити (1746—1821), содержится специальный раздел, посвященный синто. Многие тексты этого раздела были впервые обнародованы именно в этой антологии, некоторые из них сохранились только благодаря ей.

Хотя в момент своего появления сочинения ученых школы «кокугаку» были для тогдашней культуры явлением периферийным (официальной идеологией сёгуната Токугава оставалось неоконфуцианство), после «реставрации Мэйдзи» (1867 г.) в связи с напряженными поисками национальной идентичности авторы школы «кокугаку» получили широчайшее признание, а их труды были признаны за образцовые, постоянно переиздавались и комментировались, будучи, таким образом, признаны составной частью синтоистской классики и официальной идеологии.

Начиная с периода Мэйдзи (и вплоть до окончания второй мировой войны) синтоизм играл роль одной из самых существенных составляющих официальной идеологии. Это было связано с необходимостью противостоять империалистической политике западных держав, реакцией на которую явилось целенаправленное формирование в Японии современного «национального государства», усилением и широким распространением нативистских, почвеннических и открыто националистических настроений. В связи с этим резко активизируется и текстовая деятельность, связанная с синто, которому отводилась объединяющая всех японцев роль. Следует иметь при этом в виду, что эта деятельность была направлена скорее на выявление, введение в оборот и комментирование старых текстов, нежели чем на создание новых. Так, небольшому по своему объему средневековому тексту «Накатоми-но ха-раэ» было посвящено более 500 исследований и комментариев. Именно на это время приходится первая публикация значительного количества текстов, признанных «синтоистскими». Следует иметь при этом в виду, что многие из этих текстов можно считать «синтоистскими» только с определенными оговорками — в категорию «синто» часто попадали сочинения, которые не являлись чисто религиозными, а объективировали «чисто японские» ценности. Так, в число ведущих синтоистских деятелей попал крестьянский сын и плодовитый сочинитель Ниномия Сонтоку (1787—1856), признанный идеологами периода Мэйдзи за образцового японского крестьянина, которого отличают трудолюбие, бережливость, стремление к самообразованию, почтение к родителям и императору, т.е. те ценности, которые имеют к собственно синто весьма опосредованное отношение. В этой канонизации образа Ниномия Сонтоку хорошо видна тенденция того времени объявлять все «чисто японское» принадлежащим к категории «синто» — например, это в полной мере касается стихов (вака) на японском языке и трактатов, им посвященных. При этом в категорию «японское» попадали и те заимствованные ценности, которые укоренились в Японии в стародавние времена. Канонизации, подобной Ниномия Сонтоку, была подвергнута также фигура Окуни Така-маса (см. «Хонгаку кёё»).

В то же самое время следует признать, что тот акцент, который делает синтоизм на ритуале, в значительной степени блокировал появление развитой богословской традиции даже в новейшее время. В представлениях ортодоксальных конфуцианцев и буддистов синтоистское «богословие» являлось малоразвитым и даже «примитивным» дискурсом. Без широкого привлечения категориального аппарата буддизма и, в особенности, конфуцианства синто не мог выработать собственного языка описания. Деятельность, откровения и писания основателей многочисленных «новых религий», появившихся в конце XIX и в XX вв., демонстрирует крайнюю эклектичность и многочисленные заимствования из буддизма, конфуцианства и даже христианства.

Гонения на буддизм, которые наблюдались в первые годы Мэйдзи (разрушение храмов и статуй, преследование монахов, попытка насильственной замены буддийского похоронного обряда «синтоистским» погребением в земле и т.д. — см. симбуцу бунри), сменяется более взвешенным и реалистичным отношением к буддизму, который в результате был все-таки вписан в рамки общенациональной идеологии. Что до ученых-конфуцианцев, то они принимали живейшее участие в составлении большинства программных документов эпохи императора Мэйдзи, его указов. В центре идеологических построений этого времени находилась фигура императора — потомка богини солнца Аматэрасу. Сам император представал как разновидность синтоистского божества, правящая династия позиционировалась как божественная, несменяемая и непрерываемая. Подданные объявлялись в указах детьми императора («младенцами», сэкиси). Таким образом, японская нация представала как одна семья, в жилах которой течет кровь синтоистских божеств. Отправляя синтоистские ритуалы в святилищах своего дворца, император выступал в качестве первосвященника синто. Показательно, что программный документ эпохи — «Высочайшая клятва в пяти статьях» («Гокадзё-но госэймон», 1868 г.), в которой император Мэйдзи определил главные направления будущих реформ, имеет форму клятвы, принесенной им синтоистским божествам.

Расширение синтоизма

После реставрации Мэйдзи вместе с увеличением места синтоизма, который тот стал занимать в официальной идеологии, началось усиленное внедрение синтоистских текстов в массовую культуру, текстов, которые подлежали повсеместному изучению и вошли в школьные программы (прежде всего, это касается мифа и его интерпретаций учеными школы «кокугаку»). В связи с тем, что эта идеология требовала унификации весьма разрозненных синтоистских верований, многие неортодоксальные течения синтоизма, которые напрямую не были связаны с правящим домом, подверглись преследованиям и гонениям.

В довоенное время учеными были предприняты значительные усилия по сбору, комментированию и изданию «синтоистских» текстов. Прежде всего, следует отметить 120-томное собрание текстов «Синто тайкэй» («Большое собрание синто»), а также созданный Като Гэнти (1873—1965) фундаментальный труд — индекс «Синто сёсэки мокуроку» («Индекс синтоистских сочинений») — включающий в себя все известные автору сочинения синтоистского свойства (опубликован в 1938 г.) Однако в основу школьного обучения были положены все-таки прежде всего те тексты, которые имели непосредственное отношение к императорскому дому. Государственная политика состояла в унификации верований, уменьшении количества святилищ (их слиянии и централизации), многие из которых были фактически уничтожены во времена господства тоталитарного режима. Локальные храмовые хроники, местные предания и ритуальные практики занимали в идеологии и научной практике периферийное положение и в значительной степени игнорировались.

Это утверждение справедливо по отношению как к довоенному, так и к послевоенному времени. Поскольку в довоенной тоталитарной Японии синто объявлялся надрелигиозным образованием (см. кокка синто) и использовался в открыто националистических и милитаристских целях (см. «Кокутай-но хонги», «Косицу дайтэн», «Тэнгё хосё»), после поражения Японии во второй мировой войне в обществе к нему сложилось весьма скептическое отношение, под давлением американских оккупационных войск синто был подвергнут остракизму, отделен от государства, а сам императорский дом — основа огосударствленного синто — был вынужден публично отказаться от своего божественного происхождения (см. «Нингэн сэнгэн»). После окончания войны изучение, издание и комментирование синтоистских текстов существенно замедлилось, они были исключены из школьной программы. Синтоизм был скомпрометирован беззастенчивым использованием его властями в деле националистической пропаганды, общественный интерес к синтоистским текстам также значительно упал. Хотя синто продолжал играть существенную роль в повседневной ритуальной поведенческой практике простого японца, его текстовая культура теперь реже становилась предметом объективации. Фундаментальных собраний синтоистских текстов, которые могли бы соперничать с довоенными изданиями, создано не было. Поэтому значительное количество синтоистских текстов, относящихся к местным, локальным традициям, до сих пор по-настоящему не введено в научный оборот. В эпоху господства современного исторического сознания неудовлетворительная атрибуция синтоистских рукописей (их авторов интересовала прежде всего последовательность событий, а не их хронологическая привязка к абсолютной хронологической шкале; зачастую эти авторы сознательно отказывались от авторства и предпочитали приписывать свои сочинения деятелям прежних эпох) вносит в синтоистскую текстологию немало путаницы и тоже вносит свой вклад в нежелание заниматься теми текстами, которые лишены четкой хронологической привязки.

В то же самое время следует отметить и тот существенный прогресс, который был сделан в последние десятилетия в изучении тех текстов, которые имели центром порождения императорский двор и ранее активно использовались в довоенной пропаганде. Эти тексты издаются, тщательно и беспристрастно комментируются, переводятся на современный язык и успешно вводятся в общерелигиозный, общеисторический и общекультурный контексты. Однако ныне они являются скорее предметом интереса академических кругов, чем широкой публики.

В то же самое время после окончания войны большую популярность приобрели визуальные источники, имеющие отношение к «народному» синто. Благодаря послевоенным усилиям этнологов — в первую очередь, Янагита Кунио (1875—1962) и его учеников, привлекших внимание к уходящим в прошлое народным проявлениям религиозности (см. «Нихондзин»), японскими этнографами была проделана большая работа по всей Японии, имевшая результатом фиксацию на кино - и фотопленку сельских ритуалов и празднеств. Было собрано и записано множество устных свидетельств (молитв, песен, преданий). Однако теперь результаты подобной деятельности маркируются скорее как этнографичекие, нежели чем религиоведческие исследования.

Существенное значение для исследователей синтоизма имеет также широкомасштабная работа японских археологов. Активные раскопки стоянок древнего человека, древних погребальных курганов (кофун), первых столиц Японии (Фудзивара и Нара), массовое обнаружение памятников древней эпиграфики (надписи на деревянных табличках-моккан) существенно дополняют наши знания об обычаях и ритуалах древней Японии.

Возврат к списку

Оценить статью:
 
 
Оцените сайт:
 
 
 
Справка
В рамках проекта «Путь самурая» мы хотим показать мир глазами самурая.
Холивар
Кто победит, самурай или ниндзя?
+8923
+8898
 
Форум
Современная японская литература
Всё о японском кино и японских режиссёрах
Мир японских комиксов и анимации
С чего начать изучение японского языка
Хирагана (ひらがな) и Катакана (カタカナ)
Необходимая информация для путешественников о Стране Восходящего Солнца
Все о Японии
Храмы, парки, дворцы, башни, города, улицы Японии
Мнения, отзывы, комментарии и рекомендации от тех, кто уже побывал в Японии
Рецепты и описания блюд, специй и напитков японской кухни
Рис, водоросли нори, рисовый уксус, соевый соус, морепродукты и многое другое
合 - ай - соединение, 気 - ки - дух, энергия, 道 - до - путь.
Дзюдо - «Мягкий путь» или «Путь мягкости»
Карате: «путь пустой руки» — японское боевое искусство.
Искусство самых загадочных воинов Японии 12-19 века.
Кто такие самураи? Что означает слово самурай? Обсуждаем и задаем свои вопросы...
Мечи, доспехи, копья, луки и многое другое...
Cервис, который проводит ремонт рулевых реек в москве